ДЖЕФРИ СТРОУБ

• Прозвище: Пират; Ира;
• Пол: мужской;
• Возраст: 24 года;
• Ориентация: гомо;
• Род занятий: снайпер.

• Фракция: наемник;
• Проживание: старый Деймос, центральная часть;
• Позиция: нейтральная.

Прототип внешности - Роберт Бойд Холбрук

Внешность

Ростом молодой человек вышел в 185 см – довольно высок. Строен, даже худощав, но исправить это не получается. Широкие плечи немного сутулятся, худые ровные ноги быстро бегают, руки ловкие и проворные, пальцы очень цепкие. На тыльной стороне ладоней и предплечьях довольно сильно выступают вены, на ногах – та же история.
Натуральный блондин, и вдобавок к этому часто обесцвечивает волосы перекисью, хотя от природы они обладают легким рыжеватым оттенком. Стрижется зачастую сам или просит кого-то из друзей. Обычно косо состригает прямые пряди: спереди - короче, сзади - длиннее, чтобы прикрывали шею и уши – так последние кажутся меньше.
Помимо ушей еще и черты лица у Строуба крупные: большие голубые глаза, большой нос, большой рот, но общая геометрия физиономии почему-то делает все это привлекательным. Для других, а не для самого парня. Нос длинный и почти прямой, если не считать слегка вздернутого кончика. Губы пухлые, хорошо очерченные. Брови почти прямые, скулы высокие. Подбородок широкий, но лицо узкое.
В юности самому Джефри его внешность казалась чересчур слащавой, в детстве он очень страдал от того, что похож на девочку. Впрочем, с возрастом эта женственная мягкость стала менее заметна: легкая щетина, аккуратные усы или бородка, или все это вместе, шрам от пореза после бритья – странная такая леди получается. Сейчас он уже почти примирился со своим малость возмужавшим обликом и с улыбкой может посмотреться в зеркало при случае. Только никогда не показывает зубы – они кажутся ему непозволительно крупными, особенно передние верхние. Ну, хоть ровные, не болят и все пока еще на месте – на том спасибо.
Что Строубу нравится в собственной внешности, так это глаза и задница. Первое – потому что большие, открытые и зоркие, второе – потому что вы выдели еще где-нибудь такой шикарный зад? Даже джинсы носит узкие, чтобы подчеркнуть единственное достоинство в своей фигуре.
Светлая кожа покрыта неяркими веснушками на носу, на груди и руках, а после длительного пребывания в нижнем городе они стали вовсе незаметны с приличного расстояния. На шее сзади остался шрам после извлечения чипа, а вокруг шеи – след от удавки. На правой руке с внутренней стороны запястья имеется татуировка в виде идущего слона с поднятым хоботом. Сам сделал эскиз, набили далеко не профессионалы, черный пигмент давно выцвел до синего, но Джеф любит этот рисунок и лишь иногда закрывает широким кожаным браслетом, если того требует ситуация.
Одевается просто, но чисто и аккуратно, даже с лоском и каким-то своеобразным вкусом. Джинсы или брюки, берцы или кеды, рубашки, футболки, пиджаки, жилетки – все довольно темных оттенков зеленого, синего, коричневого, много черного и серого. Работа такая – приходится быть не очень неприметным. Пара широких браслетов, кулон на шее – вот и все украшения.
Держится всегда собранно, но без особого напряжения. Руки в карманы, плечи опущены, взгляд в сторону, на губах скромная улыбка или же они задумчиво поджаты. Смешно морщит нос, когда смеется. Может выглядеть вполне серьезным и адекватным человеком, слегка нахмурившись.
Голос у Джефа приятный и сладкий, хотя несколько сиплый – сложно представить его дрожащим от гнева или срывающимся на крик. Речь слегка поспешная, многословная, не лишена просторечных выражений и ругательств, вообще с матом Строуб дружен.
Во время драки получил удар стеклянной бутылкой по голове, после чего заметные шрамы остались на виске и на брови. В результате ранения осколком ослеп на левый глаз. Подвижность глазного яблока и века сохранились, но образовалось бельмо, полностью закрывающее зрачок и радужку.

Характер

• Цели:  найти место в меняющемся мире, не потеряв при этом себя; сохранить "семью", устроиться безбедно и наслаждаться жизнью;
• Страхи и фобии: боится сильных привязанностей и того, что однажды, проснувшись, обнаружит себя в другом времени в одиночестве.

Джефри Строуба называют личностью загадочной, хотя он попросту скрытный: никогда не узнаешь, где он был и чем занимался, откуда что достал и кому продал. Вытащить эти сведения из него можно разве что клещами, и то навряд ли получится. Жадный до информации: ко всему прислушивается, ко всем приглядывается, по большей части молчит и мотает на ус. Да даже если не молчит – все равно мотает. Он лукавит, хитрит, нагло или изящно лжет так, что даже голая правда в его устах звучит сомнительно. Отношение к собственно правде двоякое: одному может высказать претензию в лицо, другому слова поперек не скажет – зависит от степени предполагаемой выгоды.
Скрывает Джефри и свои эмоции. Любовь, ненависть, радость, злость – все это тщательно запечатывается внутри, бродит и настаивается подолгу, чтобы как-нибудь при случае, оказавшись в одиночестве, Строуб мог откупорить бутылочку-другую и упиться в сопли. Все чувства, которые этот парень показывает окружающим, служат делу, и здесь спектр широк – Джеф весьма артистичен. Может изобразить и сострадание, и симпатию, и неприязнь – вылепит себя как угодно. В ответ на упрек лишь пожмет плечами и пойдет своей дорогой, даже если внутри хочется орать от обиды или негодования.
Он все еще упрям, вынослив в моральном плане, закаленный травлей среди сверстников и жизнью на улице. Готов терпеть дискомфорт и боль. Испытывая страх довольно часто и по различным поводам, старается не показывать его. Страх – это слабость и удел жертвы, а он предпочитает быть хищником хотя бы с виду.
Весьма равнодушен к вопросам морали и нравственности, но и назвать его законченным циником нельзя: одно дело – продать наркоману двойную дозу, другое – избить немощного калеку, хотя если от этого будет ощутимая выгода… Строуб предпочитает вредить тем, кто выше его: сытнее ест, крепче спит, слаще живет – за это прозван благородным пиратом, а еще за то, что не жаден и честно делит добычу. Убить человека сможет при необходимости: в случае самообороны, например, или если кто-то будет угрожать жизни друзей. Совесть после такого дела не замучает, но всколыхнется пресловутая ненависть к себе, а вслед за ней и множество других тараканов станцуют буги.
В безвыходной ситуации поддается отчаянию, злится, даже слишком, что зачастую тоже не играет ему на руку. В мирной повседневной жизни напротив – очень даже терпелив, однако знает свой предел, и когда срывается – тут уже спасайся, кто может. Дойдет и до рукоприкладства, выбитых зубов и выдранных волос. Пусть он не слишком силен, зато проворен и напорист. Часто испытывает потребность в выпуске негативных эмоций, способы для которого подбирает по обстоятельствам. Старательно избегает уныния – от этого сильно страдает и без того не самое крепкое здоровье.
С детства Джеф не испытывал нужды в больших компаниях и активном общении. Пары близких друзей хватает с головой, но при этом он боится полного одиночества. Множество полезных знакомств приносит пользу делу, однако близко к себе Строуб никого не подпускает из страха быть отвергнутым.
Слов на ветер не бросает, и если дал обещание, то всеми силами постарается его сдержать. Поэтому, собственно, редко дает обещания. Не корыстен, хотя деньги любит, но видит в них инструмент, а не самоцель.
Отдельного внимания заслуживает поведение Джефри на людях. Оно не то чтобы манерное, хотя что-то такое есть. Показательно-правильное. Всегда вежливый, услужливый, редко повышает голос, помогает старушкам перейти дорогу – ну просто ангел. Только мотивы у него совсем не чистые. С вежливым человеком приятно и предпочтительно иметь дело, ему сложно возражать, практически невозможно отказать. Перед вежливыми открыто больше дверей, и Строуб активно использует эту политику при общении с клиентами.
Еще до конца не переварил многочисленные временные прыжки и событийные перевороты, не привык к новой жизни и не хочет этого делать, вечно собираясь куда-то и боясь привязанностей. Во многом пересиливает себя, доводя до изнеможения, и потому периодически нуждается в тишине, покое и одиночестве.

Способности

• Фракционные: нет.
• Дополнительные: эмпатия.
• Иные боевые навыки: снайпер, обучается рукопашному бою.

Дополнительно

На самом деле Джефу 964 года со дня рождения (31 октября 2120 года), но 24 прожитых года, если не брать в расчет время, которое проскочил.

Лучшие друзья – Динк и Ганц Хелльберги.
Динк – первая и единственная, тайная и безответная любовь.
Погибший друг – Ной Блейк.

На окраине нижнего города делит жилище с друзьями Хелльбергами.
Уважает алкоголь, морфинист, иногда курит табак или дымок.
Любит животных: котов, собак, крыс, летучих мышей и прочее, хотя все больше на расстоянии.
Источает легкий запах мускуса и озона.
Жить не может без рисования, постоянно калякает что-нибудь и где-нибудь, хотя и не показывает этого никому и всегда выбрасывает «шедевры» как нечто отработанное и бесполезное.
Левша, почерк ужасный.
Быстро бегает и очень ловко перемещается по пересеченной местности, перепрыгивая, пролезая, протискиваясь и петляя.
Иногда разговаривает вслух сам с собой, при этом делая вид, будто так и нужно.
Гомосексуалист, но скрывает, вовсе отмалчиваться по этой теме. Универсал. Нравится эротическое удушение или самоудушение. В целом не против экспериментов, но соглашается не на все и не всегда.
У Джефри было лишь два сексуальных партнера – Ганц и Динк, о чем тоже предпочитает не распространяться.

Биография

Мистер Строуб-старший работал системным администратором в медицинском центре, миссис Строуб была заведующей в детском саду. Они жили на двадцать третьей улице северного округа в подселении и были с виду самой обыкновенной ячейкой общества, едва оправившейся от ужаса ядерной войны. Заветной мечтой миссис Строуб была большая дружная семья с множеством детишек, но после пары выкидышей надежда на исполнение этой мечты почти растаяла. Когда на свет все-таки появился долгожданный малыш, счастью родителей не было предела. Мальчик, названный в честь деда – Джефри, с малых лет был окружен заботой и любовью, хотя тогда еще, как мальчик, не понимал этого.
С того момента, как Джефри научился держать в руке карандаш – пусть в левой и неправильно – он его не оставлял. Рисовал, где придется: на столе, под столом, испортил все обои в доме, чистые форзацы книг и свое свидетельство о рождении. Через неделю после начала первого учебного года его записали в кружок рисования, куда мальчик ходил с невероятным удовольствием и прилежанием. Пачка бумаги и упаковка фломастеров – больше ничего не было нужно для полного счастья и спокойствия ребенка. Ну, еще видеоигры, хотя это было попозже, годам к десяти.
Джефри стеснялся посторонних, неохотно общался с другими детьми, держался обособленно. «Игры рядом» с новыми знакомыми, не говоря уже об активном взаимодействии, вызывали у младшего Строуба крайний дискомфорт и беспокойство: он боялся, злился, упрямился, капризничал и даже болел от этого. Такая ненормальная замкнутость сына сильно беспокоила миссис Строуб. Она всерьез озаботилась организацией его контактов со сверстниками, и вскоре у мальчика появилась пара настоящих компаньонов: Ганц и Динк - их родители работали вместе и частенько встречались в свободное время. Через Хелльбергов Джефри познакомили с Ноем Блейком. Детям организовывали совместный досуг, перевели в одну школу, в это время Джефри периодически посещал детского психолога. Дело пошло на лад, хотя прогресс был не совсем педагогической заслугой: мальчика странным образом тянуло к близнецам. Он стал более открытым и активным, хотя по-прежнему настороженно относился к посторонним.
Джефри учился прилежно и охотно. Точные науки давались ему так же легко, как язык или история, но особенно он любил естественнонаучные дисциплины. По-прежнему не удавалось только общение со сверстниками, за исключением все той же парочки близнецов, хотя здесь уже проблема была не столько в Джефри, сколько в окружающих. Дети жестоки – это не секрет. Издевки преследовали Строуба класса с третьего. Дразнили за все: за внешность, за увлечения, за то, что отличник, за то, что мать, собирая ребенку бокс с завтраком в школу, клала между сандвичем и соком записку: «Люблю тебя, мой ангелочек». Пребывание вне дома для Джефри сводилось к травле со стороны сверстников, ответить на которую он не мог из робости и неумения постоять за себя. В то же время он страдал от гиперопеки со стороны матери.
Мальчик часто болел, сильно уставал, вновь стал замыкаться в себе и в итоге просто не выдержал давления со всех сторон.

Переходный возраст сына стал для четы Строубов кошмаром: за одно лето из тихого и забитого ребенка Джефри превратился в монстра. Он стал агрессивным, раздражительным и пугливым как собака, которую слишком часто били. Убегал из дома, слонялся по городу, бросил занятия рисованием, успеваемость в школе скатилась до троек, пропуск на пропуске.
Семья потеряла для Джефри былую важность, и дом больше не был тем местом, где можно спрятаться от невзгод. Пожиная плоды своих собственных ошибок в воспитании сына, миссис Строуб возымела привычку упрекать и критиковать излишне пассивного и замкнутого Джефри. Но если мальчик еще тихо плакал в подушку над раздавленным достоинством и заниженной самооценкой, то напичканный гормонами подросток закатывал такие скандалы, что становилось неудобно перед соседями.
Новую ценность для Строуба обрела дружба. У друзей можно было переночевать, перекусить, занять чего-нибудь. У друзей можно было найти сочувствие, понимание и поддержку, даже банальную физическую защиту. Он по-прежнему души не чаял в близнецах Хелльбергах и Ное Блейке, зато перешагнул барьер тревожной боязни незнакомцев и обзавелся новыми товарищами – по сути такими же хулиганами и малолетними правонарушителями, от которых все держались подальше и которые, в свою очередь, старались держаться друг друга. Новые «друзья» научили многому: драться, притворяться, хитрить, лгать, даже воровать. Рука у подростка оказалась чрезвычайно легкой на кражу, в совести обнаружились значительные дыры. Он даже не краснел, обманывая и глядя человеку прямо в глаза.
Скользкая дорожка вела Джефри либо на принудительное лечение, либо в утиль или колонию, а он вел себя так, словно ничего существенного не происходит, и все ему до лампочки – притворялся. Притворялся, изображал бесстрашие и самоуверенность, внутри себя медленно задыхаясь от ужаса и осознания безвыходности ситуации. На лечение не хотел – умом понимал, что превратиться в овощ. Сбежать и стать беспризорником боялся – всю жизнь опекаемый родителями, он был хром на самостоятельность и ответственность. Оставалась лишь утилизация или исправительные работы в колонии. Обстановка нагнеталась, и выхода из нее сам Джеф найти не мог, а от чужой помощи бежал как от огня.
Как бы там ни было, но мистер и миссис Строуб хотели своему непослушному чаду лучшей жизни, и чем сильнее хочешь чего-то, тем больнее это терять. В тот злополучный день Джефри в очередной раз намеревался прогулять школу и довести свое положение на курсе до критической отметки. Мать ушла рано утром, отец – чуть позже, и парень уже прогулял первый урок, лениво пережевывая холодный тост за просмотром новостной ленты в сети.
Щелкнул дверной замок - Джеф чуть не подавился, подскочил, лихорадочно соображая, какую нелепую ложь сплести в этот раз, но нужды в ней не оказалось. Отец с порога рявкнул, чтобы тот собирался живее – никогда прежде парень не видел родителя таким: встревожен, зол – уж не в интернат ли собрался сына тащить? Ничего не объяснял второпях, велел собрать в рюкзак еду и воду, а потом поторапливаться. Бежать, бежать, бежать – точно с ума сошел. Пару раз за время пути Джеф думал о худшем: интернат, клиника… тюрьма. Он хотел улизнуть, но отец крепко держал и вскоре повел какими-то проулками вглубь спального района. Что-то стряслось, и это было многим хуже, чем прогулы в школе.
Сбитый с толку, подросток рвался прочь из укрытия, в котором было велено оставаться весте с близнецами и Ноем. Какая, к черту, операция? Что происходит? Пребывать в полнейшем неведении было обидно, даже оскорбительно – он ведь не ребенок! Тогда Джеф не понимал, что видит отца в последний раз и только хватался за его куртку, пытаясь вырвать за порог, но получил первую и последнюю в жизни пощечину. Озлобленный и оскорбленный, он обшарил незнакомый дом в поисках незаблокированных выходов, потом прибился к скучковавшимся на первом этаже друзьям и затих, предчувствуя что-то ужасное. Раздался вой сирен, сеть перестала ловить, холодный пот прошиб от первого удара металлического бока в запертую дверь, и лязгающий лай сменился воем и визгом до глухоты. Отпустив руку Ганца, которую до этого стискивал, Стоуб пошатнулся, упал на колени и сблевал. Дальше как в тумане.

Скачок во времени на два года вперед, попытки выяснить обстоятельства фатальной ошибки экстремистов, взломавших систему. Побег от чистильщиков, когда чипы, прежде служащие учету, вдруг стали мишенью «Паука» - ведь еле ноги унесли, поняв, в чем дело. Избавились от опасных железяк, пришли в себя, насколько можно.
Осознание непоправимости утраты пришло не сразу, но по приходу подкосило Джефри очень ощутимо. С одной стороны, ему больше не грозило принудительное лечение и исправительные работы; жизнь начинается с чистого листа; в прошлое канули насмешки одноклассников и упреки родителей, но… Нет, все это многим краше нового мира, смотрящего на подростка враждебно и холодно. Строуб отвечал ему тем же, а по ночам захлебывался слезами от воспоминаний. Мать, отец – все, что у него было, и в один миг ничего не осталось. Впрочем, были еще друзья – такие же одинокие и напуганные, но знакомые, и это не позволяло в конец отчаяться.
Они спустились вниз, через канализацию в убежище, где собрались те, кому порядок системы был не мил. Прибились к другим беспризорникам, стали воровать – Джефу все-таки пригодились его умения. Жизнь постепенно свелась к примитивному выживанию изо дня в день, и хрупкие плечи подростка прогибались под грузом ответственности, которого прежде никогда не знали. Гнулись, тряслись, но держали, и крепил Джефа страх одиночества и смерти: от голода, от инфекции, от чьих угодно рук, даже собственных, и одна отчаянная попытка самоубийства осталась в тайне ото всех - не смог, струсил. Когда же на горизонте замаячил приют и разделение с теми, кто все же стал приемной семьей, он с близнецами и Блейком совершил еще один прыжок во времени.

Существование на улице было тупиковым путем, принятие в школу-интернат стало огромной удачей, хотя Строуб тогда не понимал этого. Четверо подростков по-прежнему держались особняком. Обучение продолжилось, но Джефри больше не проявлял стремления к наукам и прилежности в учебе. Вновь принялся рисовать, только теперь уже не в альбомах, а на стенах из баллончика. Заново наладил связь с уличными бродягами, но больше не оставлял друзей и слишком остро реагировал на то, что их притесняли. Причиной был Динк.
С тех самых пор, когда с гормональным всплеском полового созревания в человеке просыпается инстинкт размножения, Джефри понял, что не такой, как все, ненормальный – он был гомосексуалистом. Противоположный пол не интересовал от слова совсем – такие вот у природы жестокие шутки. Поначалу Строуб пытался как-то справится с этим, изменить себя насильно, желая избежать еще одного изъяна в своей и без того переполненной недостатками личности. Очередной повод для насмешек, если кто-то узнает. Он пересмотрел столько порнографии, сколько смог отыскать, фантазировал денно и нощно, даже пытался переступить через робость и познакомиться с девушкой, потерпев при этом колоссальное фиаско, но все бесполезно. Девочки, девушки, женщины – все это было безвкусно и бесполезно, зато на представителей своего пола реакция всегда оставалась яркой и однозначной. А Динк Хелльберг стал тем человеком, который затронул не только тело, но и душу.
Препятствием на пути первой истинно подростковой «любви» была пресловутая робость. Сколь бы умело Джеф ни изображал из себя бесстрашного, безразличного и непробиваемого, внутри он все так же оставался забитым ребенком с нулевой самооценкой. Боялся заговорить, прикоснутся, лишний раз посмотреть украдкой, о реальной физической близости даже говорить было нечего. Проявление симпатии было невозможно еще и потому, что, будучи отвергнутым (а в этом Строуб не сомневался), он бы оказался под обстрелом насмешек самых близких людей. С этим Джефри смириться не мог, проверять догадки было слишком рискованно - еще одну столь крупную потерю он бы вряд ли пережил без последствий. Парень оставил чувства при себе, стал по возможности избегать предмет своих воздыханий, что было делом непростым и болезненным для самого Строуба.
Время шло, вырвать из своей жизни Динка Джеф не мог, но и отказаться от чувств, доставляющих столько дискомфорта, тоже не мог. Как-то раз Блейк, сам того не понимая, подкинул другу решение проблемы, а тот последовал неосторожному совету, о чем после еще не раз сожалел: он сошелся с Ганцом. Другой человек, пусть и похож, но тогда от этого суррогата действительно стало легче. Близкий человек, лучший друг, и рядом с ним не было приступов паники. Многим после, оценив ситуацию уже трезвым взглядом, Строуб поймет, что просто использовал и обманывал Ганца все время, но это будет после. Тогда же Джеф был слишком эгоцентричен и озабочен, чтобы думать о последствиях.
От необходимости выплеснуть эмоции, которые по-прежнему скрывал теперь уже от обоих Хелльбергов, он решил податься в спорт. Записался в секцию по легкой атлетике, но бросил уже через пару месяцев. В основном из-за того, что в группе были одни парни, и заходить в общую раздевалку и душ три лишних дня в неделю было пыткой. Взвинченный и агрессивный не по возрасту и силенкам, он стал ввязываться в драки – благо, поводов было предостаточно: ученики терпеть не могли близнецов, а вместе с ними и Ноя с Джефом. Последний был готов порвать каждого, кто косо смотрит и злобно шепчет в сторону Динка, а если не порвать (куда ему!), то хоть попытаться. Получал за это, естественно, ходил с синяками, но на следующий день все повторялось вновь.
На счастье или на беду – кто знает? Но в тот злосчастный день после инцидента с препарированием крысы в классе биологии Строуб тоже оказался на виселице. Не боялся смерти, не понимал ее возможности, и все прочие эмоции в тот момент застила боль. Ужас от осознания, что где-то там слева хрипит и дергается Динк. От этого сам лишь только яростнее рвался, тянул мышцы и жилы, из последних сил барахтаясь на тугой веревке. Даже если поздно, и друзей уже не спасти, Джефри хотя бы попытается отстрочить свою кончину и навалять тому ублюдку, который все это устроил. Пусть его изобью до смерти позже, пусть затопчут, но бездействовать он не мог. Снова стать тихим и послушным, снова стерпеть издевательства и напоследок осознать потерю любимого, пусть даже он никогда не узнает и не ответит взаимностью – это многим хуже смерти.
Когда балка под весом четырех тел треснула и обвалилась, Строуб, еще даже не отдышавшись, кинулся к Динку. Жив? Жив. А остальные? Тоже. Он кипел от злости и требовал мести, но вместо этого пришлось совершить еще один прыжок во времени. Где теперь найдешь обидчиков? А потом еще на год вперед, и еще, и еще, и где-то среди смены времен потерялся один спутник - Ной Блейк.
Джеф никогда не был привязан к Ною так, как к близнецам. Друг его друзей – его друг, но связь эта вторична и не столь крепка. Джеф боялся Ноя и одновременно восхищался им, его природным обаянием, отвагой. С ним можно было поделиться чем угодно, спросить совета, и Строуб был рад делить с ним спальню в интернате… Поначалу. Узнав о том, насколько в действительности Ной близок с Динком, он готов был лезть на стену. Ревновал, завидовал, мучился угрызениями совести от того, что теперь не может быть до конца откровенен со все-таки близким человеком. В то же время он готов был вскрыть себе вены, понимая, что при всем желании не сможет тягаться с таким конкурентом. Да и не станет. Как же? Все-таки друг. Лучшей друг, и препятствовать его счастью будет так же больно, как отрекаться от собственного.
Нелепая смерть Ноя была последним ударом по Джефу: он горевал по другу, корил себя за то, что посмел видеть в нем соперника, и безучастно наблюдал за переживаниями Динка, не смея даже в малом занять место Блейка в его сердце.

Остаток путешествия во времени длиною в жизнь окончательно выбил почву из-под ног Джефа и искалечил его. Он уже ничего не принимал на веру, потерялся в коридорах пространства и времени, больше всего на свете желая остановиться. Просто сесть на землю, закрыть лицо руками и пережить, переварить все то, что произошло за девять сотен лет, которые они проскочили так лихо. В одном из переулков нижнего города в тупике на стене он нацарапал надпись: «Я вернусь», и каждый раз, возвращаясь туда, обнаруживал слова на прежнем месте. Врезанные в кирпич – они покрывались слоем краски, граффити, заклеивались жевательными резинками и замазывались плевками, но Стоуб обновлял буквы. Своеобразный маяк, подтверждавший, что все происходящее - взаправду. Он верил в теорию Динка о полусмерти и частенько думал о том, что, может быть, вовсе сломал шею в тот момент, когда дернулась петля. А может позже, когда рвался из нее. Может, они даже не успели совершить тот самый первый прыжок и сейчас просто галлюцинируют, истекая кровью на железных зубах механических псов, а Ной вырвался из иллюзорного мира, потому что пришел в себя в реанимации или ушел уже насовсем.
Когда силы близнецов оказались исчерпаны, прыжки прекратились. Надолго ли? Джеф не знал, но надеялся, что времени, за которое братья восстановятся полностью, ему тоже хватит. Строуб вернулся на улицу и удачно вписался в ее больную извращенную среду: связался с контрабандистами и мошенниками, наткнулся на казино, а потом понеслось. Сперва был на побегушках, затем поднялся по «карьерной лестнице» до барыги, занялся передержкой и перекупом товара, познакомился со многими полезными людьми, воспринимая их точно так же – как товар. Беспринципность – ключ к успеху, и Строуб открыл им множество дверей перед собой, вырвав с корнем не по годам развитое осознание того, что хорошо, а что плохо. Полезно или вредно – вот где суть. Страх перед общением с незнакомцами отступил – Джеф попросту сомневался в их и собственной реальности, а то, что нереально, навредить не может. Подсел на успокоительное, иногда медитировал, но получалось плохо, не так, как у Хелльбергов. Он ожесточился и озлобился на весь внешний мир за пределами их тесного семейного круга. Через пару лет общения с наркоманами, гниющими заживо в притонах, ночлежках и хосписах, он более не задумывался о моральной стороне своей деятельности. Продавал яд, выдавал координаты должников, выманивал последние гроши у нищих и отчаявшихся. Неприкосновенными были только близнецы – его семья, его святыня. Он все еще сходил с ума по Динку, но обстоятельства велели засунуть чувства подальше, и он сделал это. Замел следы, извратив самую суть общения с возлюбленным до банальной ебли под витаминами. Тот поверил, а Строуб окончательно себя возненавидел.
Впрочем, не все так безрадостно было в жизни Джефа. Он больше не бросал рисование, хотя и не превращал это маленькое хобби в источник доходов, что очень странно для него. С каждым годом рисунки становились все более странными и жуткими, однако самому Строубу они нравились, а чужого мнения он не спрашивал. Иногда он делал довольно-таки качественные анатомические зарисовки на вскрытиях Динка – весьма увлекательное занятие. Заимев привычку бесцельно слоняться по улицам в попытках развеяться, Джеф очень хорошо изучил город, нашел множество интересных мест и заведений разного характера, полезных как для работы, так и для развлечений.
Долгое время Джефри занимался перекупом и сбытом нелегального товара, в том числе краденного из верхнего города и органов для пересадки, которые поставлял из морга Динк. Он выжидал чего-то, хотя и сам наверняка не знал, чего именно, однако был уверен: когда оно придет, все измениться. Была бы это очередная полусмерть, прыжок во времени или война – все равно, но интуиция подсказывала – случится оно очень скоро.
И случилось. Динк погиб. Бесславно, в какой-то подворотне, где нашли его обглоданные животными останки. Ужас, который испытал Джеф, когда увидел на столе кучу костей, одежды и плоти, нельзя описать, нельзя передать. Он словно сам умер в тот момент, и лучше бы так и случилось, наверное. Ведь единственный дорогой ему человек, оставшийся на всем свете, Ганц - не смог пережить потерю брата. Думал ли он о том, что оставляет друга в полном одиночестве, надеялся ли на то, что Джеф последует его примеру и просто уйдет из жизни, потерявшей всякий смысл - как знать. Возможно, он вообще не думал, боль затмила разум, опустошила его и толкнула за черту, из-за которой не возвращаются.
Джеф остался один в пустом доме, и сам был так же пуст. Одного за другим потеряв всех близких, он и себя потерял. Безразличие, с каким он теперь относился к своей судьбе, привело его одним вечером в бар наемников. Там он познакомился с Гидеоном Остхоффом, главой группировки "Калигула". Джеф не знал, что именно на них работал Динк, не знал, куда идет, когда Гидеон после драки повел его в штаб. Не знал, на что соглашается, когда в порядке пьяного бреда наемник предложил ему "работу". Так Джефри Строуб и угодил в ряды "Калигулы" - волей случая, поддавшись течению, а может он просто искал смерти, и где еще ее найти, как не в банде, промышляющей убийством.
"Ира" - такое прозвище ему дал Остхофф - означает "Гнев", один из смертных грехов. Подходило ли оно Джефу? Тому новому Джефу, который был слеп на один глаз, учился контролировать эмпатию и стрелять в людей. Да. Гнев - отчаянный, яростный, бессмысленный и беспощадный - это все, что осталось Строубу. Гнев как огонь выжигает душу изнутри, питаясь болью и отчаянием, остатками любви и мучительными воспоминаниями о счастье.

Пробный пост

– Наконец-то, – нетерпеливо цокнул языком паренек и облизнул синюшные губы, нервно переступая с ноги на ногу. – Я уж думал: ты меня кинешь…
Джеф повел плечом, проходя мимо как ни в чем не бывало, и только хмурым взглядом, брошенным украдкой, выразил недовольство. Некоторые совершенно не умеют держать себя в руках, хотя чего еще ждать от этого потрепанного грязного наркомана, уже полдня ломающего в ожидании очередной встречи со своим спасителем? Строубу нравилось такая сомнительная характеристика, ведь нужно же найти в своем занятии позитив. Он, черт подери, помогает этому человеку рыть могилу.
Завернул за угол, спиной ощущая на себе голодный страдальческий взгляд, отошел в тень под оборванной пожарной лестницей, закуривая на ходу.
– Вперед иди и не оглядывайся, – буркнул тихо сквозь горький дым, и паренек, злобно оскалившись, потопал в другой конец переулка. Чего явился так рано? Джеф сплюнул на грязный асфальт и снова затянулся, глядя на блуждающий в полутьме луч света от сорванного фонаря – тот раскачивался на проводе от сквозняка в темном проходе и подмигивал иногда, на долю секунды погружая проулок во мрак.
В нише из-под вывалившегося кирпича, прикрытого фанерой, Строуб оставил полиэтиленовый сверток – кредиты за него на карту перешли еще полчаса назад. Добил окурок, вышел обратно на улицу, боковым зрением успев заметить, как с другой стороны проулка к лестнице ломанулся черный силуэт. Парень снова повел плечом от смешанного ощущения омерзения и сочувствия к тому несчастному, который наверняка не протянет и месяца, подсев на эту новую дрянь.
Пора бы двинуться домой, но Ганц наверняка отсыпается после смены, а Динк еще не вернулся. Настроение было взвинченным и расхлябанным, явно располагающим к чему-то более продуктивному, чем мучительное ожидание прихода Хелльберга. Обещал черный, если не найдет белый. Строуб натянул капюшон на нос, сунул руки в карманы и торопливо двинулся вперед, не оглядываясь, чтобы через три улицы зайти в знакомый бар.
«А я ведь не лучше того наркомана, – мысли преследовали всю дорогу, как бы парень не спешил в попытке оторваться. – Сам с нетерпением ожидаю дилера, чтобы уколоться и забыться. Разве что вещества выбираю дороже и безопаснее, но ведь это дело случая – найти средства. Откуда тот паренек достал кредиты? Чего-нибудь украл и продал. В таком случае ты, Джеф, точно ни чем не лучше, и все это твое омерзение и сочувствие – сплошное лицемерие. Попытка выглядеть лучше, чем есть, в своих же собственных глазах. Самообман, да…»
– В этом я профи, – усмехнулся Строуб и отхлебнул из сомнительной чистоты стакана, уже сидя на барном стуле и потирая мучительно пульсирующий висок. Пальцы пропахли табаком – надо бы вымыть руки, но вместо этого Джеф протянул руку к миске со смесью соленых орешков, в которой до этого побывала не одна сотня грязных лап. Может, через неделю после этого отважного поступка он уже умрет от дизентерии, а может и нет – не все ли равно?
– И в чем же ты профи, сладкий? – вопрос со стороны перебил цепь невеселых размышлений, и Строуб злобно зыркнул на сидящую рядом дамочку. Впрочем, не совсем: высокие упругие груди, выпрыгивающие из откровенного декольте, сочетались к острым кадыком, активно гуляющим по горлу после каждого глотка мартини.
Джеф осекся, натянуто улыбнулся, поджимая губы, и отвел взгляд. Маска вежливости и обаяния затрещала по швам, причиняя боль бледному лицу со следами бессонницы.
– Мысли вслух?
Он коротко кивнул и отхлебнул столько пива, сколько влезло в рот, чтобы поскорее опорожнить стакан.
– Ты разговорчивый, – ледибой призывно поигрывал(а?) нанизанной на шпажку оливкой по влажному краю полупустого бокала. И все было, в общем-то, понятно без слов, только обратился этот мистер Виктор-Виктория не по адресу. Даже если сотня в час. Строуб уже физически ощущал на себе каждую деталь воображаемого продолжения знакомства: теплое ментоловое дыхание на его взмокшей шее, след от удавки, который вызовет множество неудобных вопросов; скребущие по спине накладные ногти; сырые простыни на скрипучей кровати дешевого мотеля, пахнущие клопами и плесенью; мятая одежда, пропахшая мускусом и приторным фруктово-ягодным ароматом чужих духов… А потом еще жжение в уретре, гепатит, лобковошки – нет, спасибо.
Джеф на самом деле извинился вслух, жестом подозвал бармена, чтобы по-быстрому расплатиться и слинять, не допив даже половины. По спине напоследок царапнул надменный «женский» смех, и парень вылетел из бара как ошпаренный, вздрогнул, мотнул головой – его снова передернуло от омерзения.
Нервы расшалились не на шутку, и навязчивая гадкая фантазия прицепилась крепко. Строуб шел по улице, уткнув взгляд в треснутую тротуарную плитку, стараясь не поддаваться на провокации воспаленного сознания и не оглядываться: казалось, что этот транс его преследует и продолжает смеяться в спину.
– Не накручивай, не накручивай, не накручивай, не накручивай, – хлопнула входная дверь, и Джеф привалился к ней спиной, повернув запор замка на один оборот: – Не накручивай себя, придурок, – он закрыл глаза и пару раз отчаянно стукнулся затылком об крашеное дерево, переводя дыхание.
Сколько еще? Час? Полчаса? На ходу стаскивая с себя одежду, парень дошел до ванной комнаты и залез под горячий душ, чтобы немного расслабиться. Что с ним твориться? Десять минут мыльно-пенной рефлексии, разглядывая блестящие струи, пробивающие решето местами заржавелой душевой лейки.
«Я проснулся с головной болью неизвестного происхождения и лютым стояком от стандартных порно-сновидений. Меня разозлил сбежавший кофе, выбесил кретин на мотороллере, весь день я шугаюсь громких звуков, активно галлюцинирую и испытываю… такую… злость. Все время. Без явной причины. И весь день я только и думаю о том, что получу вечером», – Джеф нервно потер шею, подставляя лицо теплой мороси душа и хватая ртом воду. Сплюнул, фыркнул, опустил лейку вниз, сняв с держателя. Динк придет с витаминами, нужно привести себя в порядок, и стоило только вспомнить про него в очередной раз… Словно собака за кость – глупый мозг цепко ухватился за излюбленный образ, и через пять минут Строуб уже спустил, забрызгав мокрый кафель, рыча от сиюминутного наслаждения и боли где-то в груди. Ополоснул, вылез, поскользнувшись, протер запотевшее зеркало полотенцем. Он уставился на собственное отражение, насмешливо вздернув брови и щурясь сквозь капли на ресницах.
«Ну и чего же ты хочешь в действительности? – спросил, придирчиво разглядывая себя и обтираясь. – Чтобы принес пару черных? Или чтобы вставил так, что на стену полезешь? Наркоман или гребаный извращенец?»
– Одно другому не мешает, – нервно вздохнул он себе под нос и ухмыльнулся, через плечо разглядывая свое отражение сзади.
Динк принес черный. И он все-таки извращенец.